Китаемания

В наши дни у ориентализма дурная слава. Эдвард Саид представил ориентализм сваренной на Западе адской смесью из фантазий и враждебности, которой потчуют, описывая обществах и культуры Востока. Он основывал свой тезис на англо-французских писаниях о Ближнем Востоке, где ислам и христианство боролись друг с другом в течение многих столетий до того, как регион пал перед империализмом Запада в Новое время. Но Дальний Восток всегда представлял иную проблему. Он находился слишком далеко, чтобы представлять военную или религиозную угрозу Европе, и служил основанием для чудесных историй, пропитанных не страхом или ненавистью, но изумлением. Сообщения Марко Поло о Китае, теперь рассматриваемые как состоящие главным образом из слухов, передавали чудесные картины, дошедшие даже до Колумба, который поднял паруса своих каравелл для путешествия к чудесам Китая. Когда в XVII-XVIII столетиях стала поступать реалистическая информация об этой стране, отношение европейцев к Китаю всё ещё оставалось смесью трепета и восхищения в большей степени, нежели страха и снисходительности. Начиная с Бейля и Лейбница до Вольтера и Кенэ, философы видели в Китае империю, даже более цивилизованную, нежели империи европейские: не только более богатую и густонаселенную, но и более толерантную и миролюбивую. Они видели в нем землю, на которой не существовало священников, осуществлявших руководство религиозных преследований, а должности в государстве заполнялись согласно заслугам, а не рождению. Даже более скептичные к Срединной Империи – Монтескье и Адам Смит – тоже были озадачены и находились под впечатлением её богатства и порядков.

Крутой перелом в настроениях наступил в XIX столетии, когда западные хищники получили больше знаний об относительной военной слабости и экономической отсталости империи Цин. Китай, конечно, был плодороден, но рассматривался как примитивный, жестокий и изобиловавший предрассудками. Уважение уступило место презрению, смешанному с расистской обеспокоенностью – китаемания превратилась в китаефобию. К началу XX столетия, после того, как силы восьми иностранных держав прокладывали с боями путь к Пекину, чтобы сокрушить «боксёрское» восстание, в прессе и среди политиков широко обсуждалась «желтая угроза», а такие авторы как Джек Лондон или Джон Гобсон фантазировали на тему будущего захвата мира китайцами. В течение следующих нескольких десятилетий маятник качнулся назад благодаря деятельности таких людей как писательница Пёрл Бак и мадам Чан (супруга Чан Кай Ши), которые обеспечили симпатии западной общественности Китаю, ведущему смелую борьбу против Японии. После 1948 года произошёл следующий быстрый разворот, красный Китай стал фокусом еще больших страхов и беспокойств, еще более зловещим тоталитарным кошмаром, нежели Россия. Сегодня быстрое развитие Китайской Народной Республики вновь трансформирует отношение Запада, возбуждая ажиотаж и вызывая энтузиазм у бизнеса и в СМИ, порождая волну моды и очарования Китаем, напоминая схожее увлечение китайскими вещами в эпоху рококо в Европе. Китаефобия ни в коем случае не исчезла. Но наступает новая эпоха китаемании.

Заголовок книги Мартина Жака «Когда Китай правит миром» принадлежит к типу алармистских утопий китаефобии. Но его функция – это нечто большее, нежели коммерческая приманка, предназначенная для того, чтобы продать за счёт покупки рекламы товары в киоске, расположенном в аэропорту. Сама книга – весомый вклад в китаеманию. Мессидж книги состоит из двух частей. Первый – это хорошо известная проекция на будущее. При существующих темпах роста китайская экономика будет крупнейшей в мире и догонит американскую лет за пятнадцать. С населением, вчетверо превосходящим население Америки, Китай уже имеет самые большие запасы иностранной валюты, является ведущим экспортером, приносит наибольшие прибыли на фондовой бирже и представляет крупнейший в мире рынок легковых автомобилей. Такая сильная трансформация и подход к экономическому превосходству в мире должен привести к тому, пишет Жак, что история может оказаться разделённой на эпохи до Китая и после Китая. В этой части аргументация представляет собой линейную количественную экстраполяцию. Жак штампует нависающие числа, не особенно добавляя что-либо к тому, что среднеэкономически грамотный человек не знал бы до него.

Кроме изменения положения в таблицах международной лиги, что ещё будет означать приобретение Китаем статуса экономической супердержавы? Вторая часть мессиджа Жака не о размерах, но о качественных отличиях. Китай не похож на другие нации, он действительно не является простым национальным государством. Это нечто более обширное и более глубокое, «государство – цивилизация», наследник, пожалуй, самой древней и непрерывной истории в мире, чьё культурное единство и уверенность в себе не имеют равных. Задолго до стран Запада его правители создали первую современную бюрократию, пропитанную конфуцианскими взглядами, одновременно авторитарными и демократическими, контролирующую поданных не принуждением и силой, а превосходством в воспитании. Именно эта бюрократия организовала прилегающие регионы в приведённую к согласию выплачивать дань систему. Включая феодальную аристократию в ряды безличной государственной службы, они освободили силы рынка от таможенных препон и развили торговые общества до уровня беспрецедентного динамизма и сложности. Лишь случайно большая доступность угля в стране и безжалостный колониальный грабеж ресурсов за границей позволили Европе перегнать эту великую прото-современную экономику в XIX веке, экономику столь же промышленно развитую в своём варианте, как и Запад, и даже намного более развитую. Но западное господство осуществлялось в течение короткого исторического периода. Сегодня Китай возвращается к своему историческому положению динамичного центра глобальной экономики.

Какими будут последствия этого для остальной части мира? Травмой для Соединенных Штатов может оказаться то, что Китай вполне справедливо заменит их в качестве гегемона не только в традиционных областях китайского влияния в Восточной и в Юго-Восточной Азии, но и аналогичным образом во всём прежнем Третьем и в Первом мирах. Мягкая власть его спортивных искусств, его боевых искусств, его дорогостоящих живописцев, его состоящего из множеств языков языка, его древней медицины и, не в последнюю очередь, наслаждений его кухни распространит излучение Китая вдаль и вширь, подобно тому как Голливуд, английский язык и Макдоналдс выполняют эти функции для Америки в наши дни. Прежде всего, его впечатляющие экономические успехи не только вдохновляют их имитацию повсюду, где бедные нации ведут борьбу за улучшение своего состояния. Это изменит всю структуру международной системы, предлагая перспективу не-демократий в рамках национальных государств, которую продвигает без особого успеха Запад, но «демократию между национальными государствами». Мы вступаем в эпоху, когда политические и идеологические конфликты, характеризующие эпоху Холодной войны, уступают место «всеобщему соревнованию культур», в котором «альтернативные современности» положат конец господству Запада. В этой эмансипации очень специфичная китайская современность, укоренённая в конфуцианских ценностях преданности семье и уважения к государству, будет лидировать.

Как расценить эту конструкцию? Энтузиазм, даже если он вызван лучшими побуждениями, вовсе не является заменителем дискриминации. Китайская античность простирается вглубь веков к 1500 году до Р.Х. или даже глубже. Но это не делает сегодняшнюю Китайскую Народную Республику каким-то особым видом «государства-цивилизации», вроде аналогичного рода французской цивилизации, которую выводят из Третьей или из Четвертой республик. Разговоры о «цивилизациях» обслуживают лишь сами себя и определяют границы цивилизаций произвольно: Сэмюэл Хантингтон насчитывал, без особой убедительности, восемь или девять – включая африканскую, латиноамериканскую и восточную православную цивилизацию. Никаких особых новых приобретений, кроме как украшения, не даёт эта схема и будучи применённой к временам до нашей эры. Как Франция в 1930-х или в 1950-х годах, современный Китай – национальное государство интегристов, выплавленное в имперской плавильной форме, пусть даже с намного более длительной историей и в намного больших масштабов. Равным образом обесцененные претензии на то, чтобы рассматривать насчитывающую века древнюю экономическую централизованность или социальную мудрость Китая, предшествующего современному, вряд ли окажут сколько-нибудь заметную помощь в понимании настоящего ил